Шарль Бодлер (Charles Baudelaire) (1821-1867)
французский поэт, критик, эссеист и переводчик

• Список стихотворений поэта

Перевод стихотворения
«Les Sept Vieillards»
на русский язык.

Семь стариков

        [Виктору Гюго]

О город, где плывут кишащих снов потоки,
Где сонмы призраков снуют при свете дня,
Где тайны страшные везде текут, как соки
Каналов городских, пугая и дразня!
 
Я шел в час утренний по улице унылой,
Вкруг удлинял туман фасадов высоту,
Как берега реки, возросшей с страшной силой:
Как украшение, приличное шуту,
 
Он грязно-желтой все закутал пеленою;
Я брел, в беседу сам с собою погружен,
Подобный павшему, усталому герою;
И громыхал вдали мой мостовой фургон.
 
Вдруг вырос предо мной старик, смешно одетый
В лохмотья желтые, как в клочья облаков,
Простого нищего имея все приметы;
Горело бешенство в огне его зрачков;
 
Таким явился он неведо откуда
Со взором режущим, как инея игла,
И борода его, как борода Иуды,
Внизу рапирою заострена была.
 
С ногами дряблыми прямым углом сходился
Его хребет; он был не сгорблен, а разбит;
На палку опершись, он мимо волочился,
Как зверь подшибленный или трехногий жид.
 
Он, спотыкаясь, брел неверными шагами
И, ковыляя, грязь и мокрый снег месил,
Ярясь на целый мир; казалось, сапогами
Он трупы сгнившие давил, что было сил.
 
За ним - его двойник, с такой же желчью взгляда,
С такой же палкою и сломанной спиной:
Два странных призрака из общей бездны ада,
Как будто близнецы, явились предо мной.
 
Что за позорная и страшная атака?
Какой игрой Судьбы я схвачен был в тот миг?
Я до семи дочел душою, полной мрака:
Семь раз проследовал нахмуренный старик.
 
Ты улыбаешься над ужасом тревоги,
Тебя сочувствие и трепет не томит;
Но верь, все эти семь едва влачивших ноги,
Семь гнусных призраков являли вечный вид!
 
Упал бы замертво я, увидав восьмого,
Чей взор насмешливый и облик были б те ж!
Злой Феникс, канувший, чтоб вдруг возникнуть
снова, Я стал к тебе спиной, о дьявольский кортеж!
 
С душой, смятенною под властью раздвоенья,
Как жалкий пьяница, от страха чуть дыша,
Я поспешил домой; томили мозг виденья,
Нелепой тайною смущалася душа.
 
Мой потрясенный дух искал напрасно мели;
Его, шутя, увлек свирепый ураган,
Как ветхую ладью, кружа в пылу похмелий,
И бросил, изломав, в безбрежный океан.

Семь стариков

                    Виктору Гюго

В кишащем городе и в полдень затолкают
Прохожих – призраки! О город, полный грез!
Как соки в узкие каналы протекают,
Так тайны ты струишь, властительный колосс!

Я утром проходил по улице печали,
Где здания росли от дыма в высоту
И набережную реки напоминали.
Желтеющий туман швырнул на пустоту.

Одежду, что душе пристала лицедея.
Я нервы сдерживать был, как герой, готов,
И спорил я с душой усталою своею,
А пригород дрожал от тяжести возов.

Вдруг – предо мной старик. Лохмотье так убого,
И рыже так оно, как небо в час дождей.
Подачек нищий мог собрать бы очень много,
Коль злобы не было б в зрачках его очей.

Но нищего зрачок пропитан был, казалось,
Весь желчью. Взор колол, как иней в холода,
И, как Иудина, щетиной выдавалась,
Остра как меч, его большая борода.

И ноги под прямым углом с его спиною
Сходились; был он весь не сгорблен, а разбит.
Его обличие завершено клюкою,
А шаг беспомощен. Всё придавало вид

Скота больного иль трехногого еврея.
По грязи и по льду он, ковыляя, шел,
Как будто башмаком он трупы мял сильнее;
Не равнодушен он, на целый мир он зол.

За ним его двойник. Он тем же адом явлен,
Такая ж борода, такой же взор зрачков
И палка. К цели был неведомой направлен
Шаг странных призраков, столетних близнецов.

Чей гнусный умысел меня избрал мишенью?
Иль унижал меня какой-то случай злой?
Не меньше, чем семь раз, мгновенье от мгновенья,
Зловещий проходил старик передо мной.

Кому смешны мои волнения и ярость?
Кто в братском трепете, как я, не задрожит?
Пусть думает о том, что, несмотря на ярость,
Все семь чудовищ тех имели вечный вид!

Смогу ль, не умерев, увидеть я восьмого?
Taкoгo ж грозного, кто словно Феникс злой,
Отец и сын семи, насмешливый, суровый?
– К кортежу адскому я встал скорей спиной.

И злой, как пьяница, пред кем мир раздвоился,
Домой вернулся я и запер дверь, больной;
Дух лихорадочный мой в ужасе томился,
Сраженный тайною нелепою такой.

Напрасно разум мой пристать пытался; яро
Его отбрасывал, резвясь, порыв ветров;
Мой дух плясал, плясал, челнок без мачт и старый,
Средь моря страшного, где нету берегов.

Les Sept Vieillards

                      À VICTOR HUGO

Fourmillante cité, cité pleine de rêves,
Où le spectre en plein jour raccroche le passant !
Les mystères partout coulent comme des sèves
Dans les canaux étroits du colosse puissant.

Un matin, cependant que dans la triste rue
Les maisons, dont la brume allongeait la hauteur,
Simulaient les deux quais d’une rivière accrue,
Et que, décor semblable à l’âme de l’acteur,

Un brouillard sale et jaune inondait tout l’espace,
Je suivais, roidissant mes nerfs comme un héros
Et discutant avec mon âme déjà lasse,
Le faubourg secoué par les lourds tombereaux.

Tout à coup, un vieillard dont les guenilles jaunes
Imitaient la couleur de ce ciel pluvieux,
Et dont l’aspect aurait fait pleuvoir les aumônes,
Sans la méchanceté qui luisait dans ses yeux,

M’apparut. On eût dit sa prunelle trempée
Dans le fiel ; son regard aiguisait les frimas,
Et sa barbe à longs poils, roide comme une épée,
Se projetait, pareille à celle de Judas.

Il n’était pas voûté, mais cassé, son échine
Faisant avec sa jambe un parfait angle droit,
Si bien que son bâton, parachevant sa mine,
Lui donnait la tournure et le pas maladroit

D’un quadrupède infirme ou d’un juif à trois pattes.
Dans la neige et la boue il allait s’empêtrant,
Comme s’il écrasait des morts sous ses savates,
Hostile à l’univers plutôt qu’indifférent.

Son pareil le suivait : barbe, œil, dos, bâton, loques,
Nul trait ne distinguait, du même enfer venu,
Ce jumeau centenaire, et ces spectres baroques
Marchaient du même pas vers un but inconnu.

À quel complot infâme étais-je donc en butte,
Ou quel méchant hasard ainsi m’humiliait ?
Car je comptai sept fois, de minute en minute,
Ce sinistre vieillard qui se multipliait !

Que celui-là qui rit de mon inquiétude,
Et qui n’est pas saisi d’un frisson fraternel,
Songe bien que malgré tant de décrépitude
Ces sept monstres hideux avaient l’air éternel !

Aurais-je, sans mourir, contemplé le huitième,
Sosie inexorable, ironique et fatal,
Dégoûtant Phénix, fils et père de lui-même ?
— Mais je tournai le dos au cortège infernal.

Exaspéré comme un ivrogne qui voit double,
Je rentrai, je fermai ma porte, épouvanté,
Malade et morfondu, l’esprit fiévreux et trouble,
Blessé par le mystère et par l’absurdité !

Vainement ma raison voulait prendre la barre ;
La tempête en jouant déroutait ses efforts,
Et mon âme dansait, dansait, vieille gabarre
Sans mâts, sur une mer monstrueuse et sans bords !

Последние стихотворения