Шарль Бодлер (Charles Baudelaire) (1821-1867)
французский поэт, критик, эссеист и переводчик

• Список стихотворений поэта

Перевод стихотворения Bénédiction на русский язык.

Благословение

Когда веленьем сил, создавших всё земное,
Поэт явился в мир, унылый мир тоски,
Испуганная мать, кляня дитя родное,
На Бога в ярости воздела кулаки.

«Такое чудище кормить! О, правый Боже,
Я лучше сотню змей родить бы предпочла,
Будь трижды проклято восторгов кратких ложе,
Где искупленье скверн во тьме я зачала!

За то, что в матери уроду, василиску,
На горе мужу Ты избрал меня одну,
Но, как ненужную любовную записку,
К несчастью, эту мразь в огонь я не швырну,

Я Твой неправый гнев обрушу на орудье
Твоей недоброты, я буду тем горда,
Что это деревце зачахнет на безлюдье
И зачумленного не принесет плода».

Так, не поняв судеб и ненависти пену
Глотая в бешенстве и свой кляня позор,
Она готовится разжечь, сойдя в Геенну,
Преступным матерям назначенный костер.

Но ангелы хранят отверженных недаром,
Бездомному везде под солнцем стол и кров,
И для него вода становится нектаром,
И корка прелая — амброзией богов.

Он с ветром шепчется и с тучей проходящей,
Пускаясь в крестный путь, как ласточка в полет
И Дух, в пучине бед паломника хранящий,
Услышав песнь его, невольно слезы льет.

Но от его любви шарахается каждый,
Но раздражает всех его спокойный взгляд,
Всем любо слышать стон его сердечной жажды,
Испытывать на нем еще безвестный яд.

Захочет он испить из чистого колодца,
Ему плюют в бадью. С брезгливостью ханжи
Отталкивают все, к чему он прикоснется,
Чураясь гением протоптанной межи.

Его жена кричит по рынкам и трактирам:
За то, что мне отдать и жизнь и страсть он мог,
За то, что красоту избрал своим кумиром,
Меня озолотит он с головы до ног.

Я нардом услажусь и миррой благовонной,
И поклонением, и мясом, и вином.
Я дух его растлю, любовью ослепленный.
И я унижу все божественное в нем.

Когда ж наскучит мне весь этот фарс нелепый
Я руку наложу покорному на грудь,
И эти ногти вмиг, проворны и свирепы,
Когтями гарпии проложат к сердцу путь.

Я сердце вылущу, дрожащее как птица
В руке охотника, и лакомым куском
Во мне живущий зверь, играя, насладится,
Когда я в грязь ему швырну кровавый ком.

Но что ж Поэт? Он тверд. Он силою прозренья
Уже свой видит трон близ Бога самого.
В нем, точно молнии, сверкают озаренья,
Глумливый смех толпы скрывая от него.

«Благодарю, Господь! Ты нас обрек несчастьям,
Но в них лекарство дал для очищенья нам,
Чтоб сильных приобщил к небесным сладострастьям
Страданий временных божественный бальзам.

Я знаю, близ себя Ты поместишь Поэта,
В святое воинство его Ты пригласил.
Ты позовешь его на вечный праздник света,
Как собеседника Властей, Начал и Сил.

Я знаю, кто страдал, тот полон благородства,
И даже ада месть величью не страшна,
Когда в его венце, в короне первородства,
Потомство узнает миры и времена.

Возьми все лучшее, что создано Пальмирой,
Весь жемчуг собери, который в море скрыт.
Из глубины земной хоть все алмазы вырой, —
Венец Поэта все сиянием затмит.

Затем что он возник из огненной стихии
Из тех перволучей, чья сила так светла,
Что, чудо Божие, пред ней глаза людские
Темны, как тусклые от пыли зеркала».

Благословение

Когда по велению верховных судеб
В сей унылый мир нисходит поэт,
Его мать с проклятьями подымает к небу
Кулаки и жалуется Господу:

«О, лучше бы мне родить клубок эхидн,
Чем выкармливать грудью этот позор.
Да будет проклята ночь мимолетных ласок,
Когда я зачала искупленье свое!

Раз ты меня выбрал из всех женщин
Быть омерзением супругу моему,
Раз я не могу швырнуть, как записку
Любовную, этого урода в камин,

Я выплесну на орудие твоего гнева
Всю ненависть, что переполняет меня.
Я так изломаю этот жалкий кустарник,
Что он не распустит зараженных цветов».

Так, захлебываясь пеною злобы,
Она, не понимая предначертанной судьбы,
Себе готовит на дне Геенны
Костер, предназначенный для преступных матерей.

Меж тем невидимым покровом духов
Обездоленное опьяняется солнцем дитя.
И во всем, что ест и пьет, он находит
Амброзию и нектар – пищу богов.

Он играет с ветром, он беседует с тучей.
Он поет в восторге на крестном пути,
И Ангел-хранитель путей его – плачет,
Видя его веселым, как птичка в лесу.

Все, кого он хочет любить, со страхом
Наблюдает его, а потом, осмелев,
Наперебой стараются вызвать слезы
И пробуют свою свирепость на нем.

Они мешают с плевками и пеплом
Его скудную пищу – вино и хлеб,
Лицемерно швыряют все, чего он коснется,
И стыдятся ступать по его следам.

Жена его ходит, крича по базарам:
«Раз я так прекрасна, что он обожает меня,
Хочу, как древние истуканы,
Быть раззолоченной с головы до ног!

Хочу упиться нардом и миррой,
Коленопреклоненьями, жертвенным мясом, вином,
Чтобы узнать, могу ли я, на смех в сердце,
Меня обожающем, заступить богов.

А когда мне наскучат кощунственные балаганы,
Хрупкую и сильную руку наложу на него,
И ногти мои, подобные когтям гарпий,
До самого сердца сумеют найти путь.

Как птенчика, что трепещет и бьется,
Я вырву алое сердце из его груди,
А потом швырну его наземь с презреньем,
Чтобы накормить моего любимого пса!»

К небу, где видится сияние трона,
Благочестивые простирает руки поэт,
И широкие молнии его лучезарного духа
Озаряют смятение яростных толп.

«Да будет благословен дающий страданье,
Как божественное целение наших распутств,
Как лучшую и самую чистую сущность,
Что готовит сильных для святых блаженств!

Знаю, что поэту уготовано место
В священных рядах Ангельских сил,
Знаю, что он из званных на вечный праздник
Тронов, Начал, Властей и Господств!

Знаю, что страдание – единственная доблесть,
Которой не умалят ни земля, ни ад.
Для того, чтоб сплесть мой венок, надо
Искусство всех времен и миров.

Все потерянные сокровища древней Пальмиры,
Все металлы и жемчуг неведомых морей,
Собранные вашею рукой, – недостойны
Моего ослепительного венца.

Он будет соткан из чистого света,
Собранного в горне первичных лучей,
Которого смертные очи во всем их блеске –
Лишь замутненные и жалкие зеркала».

Bénédiction

Lorsque, par un décret des puissances supremes,
Le Poëte apparaît en ce monde ennuyé,
Sa mère épouvantée et pleine de blasphèmes
Crispe ses poings vers Dieu, qui la prend en pitié :

— « Ah ! que n’ai-je mis bas tout un nœud de vipères,
Plutôt que de nourrir cette dérision !
Maudite soit la nuit aux plaisirs éphémères
Où mon ventre a conçu mon expiation !

Puisque tu m’as choisie entre toutes les femmes
Pour être le dégoût de mon triste mari,
Et que je ne puis pas rejeter dans les flammes,
Comme un billet d’amour, ce monstre rabougri,

Je ferai rejaillir ta haine qui m’accable
Sur l’instrument maudit de tes méchancetés,
Et je tordrai si bien cet arbre misérable,
Qu’il ne pourra pousser ses boutons empestés ! »

Elle ravale ainsi l’écume de sa haine,
Et, ne comprenant pas les desseins éternels,
Elle-même prépare au fond de la Géhenne
Les bûchers consacrés aux crimes maternels.

Pourtant, sous la tutelle invisible d’un Ange,
L’Enfant déshérité s’enivre de soleil,
Et dans tout ce qu’il boit et dans tout ce qu’il mange
Retrouve l’ambroisie et le nectar vermeil.

Il joue avec le vent, cause avec le nuage,
Et s’enivre en chantant du chemin de la croix ;
Et l’Esprit qui le suit dans son pèlerinage
Pleure de le voir gai comme un oiseau des bois.

Tous ceux qu’il veut aimer l’observent avec crainte,
Ou bien, s’enhardissant de sa tranquillité,
Cherchent à qui saura lui tirer une plainte,
Et font sur lui l’essai de leur férocité.

Dans le pain et le vin destinés à sa bouche
Ils mêlent de la cendre avec d’impurs crachats ;
Avec hypocrisie ils jettent ce qu’il touche,
Et s’accusent d’avoir mis leurs pieds dans ses pas.

Sa femme va criant sur les places publiques :
« Puisqu’il me trouve assez belle pour m’adorer,
Je ferai le métier des idoles antiques,
Et comme elles je veux me faire redorer ;

Et je me soûlerai de nard, d’encens, de myrrhe,
De génuflexions, de viandes et de vins,
Pour savoir si je puis dans un cœur qui m’admire
Usurper en riant les hommages divins !

Et, quand je m’ennuierai de ces farces impies,
Je poserai sur lui ma frêle et forte main ;
Et mes ongles, pareils aux ongles des harpies,
Sauront jusqu’à son cœur se frayer un chemin.

Comme un tout jeune oiseau qui tremble et qui palpite,
J’arracherai ce cœur tout rouge de son sein,
Et, pour rassasier ma bête favorite,
Je le lui jetterai par terre avec dédain ! »

Vers le Ciel, où son œil voit un trône splendide,
Le Poëte serein lève ses bras pieux,
Et les vastes éclairs de son esprit lucide
Lui dérobent l’aspect des peuples furieux :

— « Soyez béni, mon Dieu, qui donnez la souffrance
Comme un divin remède à nos impuretés
Et comme la meilleure et la plus pure essence
Qui prépare les forts aux saintes voluptés !

Je sais que vous gardez une place au Poëte
Dans les rangs bienheureux des saintes Légions,
Et que vous l’invitez à l’éternelle fête
Des Trônes, des Vertus, des Dominations.

Je sais que la douleur est la noblesse unique
Où ne mordront jamais la terre et les enfers,
Et qu’il faut pour tresser ma couronne mystique
Imposer tous les temps et tous les univers.

Mais les bijoux perdus de l’antique Palmyre,
Les métaux inconnus, les perles de la mer,
Par votre main montés, ne pourraient pas suffire
À ce beau diadème éblouissant et clair ;

Car il ne sera fait que de pure lumière,
Puisée au foyer saint des rayons primitifs,
Et dont les yeux mortels, dans leur splendeur entière,
Ne sont que des miroirs obscurcis et plaintifs ! »

Последние стихотворения