Альфред де Мюссе (Alfred de Musset). Перевод стихотворения "La Nuit d’octobre" на русский язык



	Главная • Стихи по темам Поэты по популярности • Top 100 стихотворений
	Альфред де Мюссе (Alfred de Musset) (1810-1857) французский поэт, драматург и прозаик, один из крупнейших представителей литературы романтизма Список стихотворений поэта *Перевод стихотворения La Nuit d’octobre* на русский язык. Октябрьская ночь** ПОЭТ Прошла моя печаль, подобно сновиденью, И нынче след ее, летучий и пустой, Готов я приравнять ночному испаренью, Упавшему в траву невидимой росой. МУЗА О, мой поэт! Какое зло Тебя так долго стерегло? Давно, давно уж я гадаю, За что, безмолвие храня, Ты отшатнулся от меня, За что напрасно я страдаю? ПОЭТ О, то была печаль из самых обыденных, И сердцу каждого грозит она равно; Но вечно думает любой из огорченных, Что горе высшее познать ему дано. МУЗА Доверься мне в ночной тиши, — У обыденной лишь души Печаль быть может обыденной. Раскрой свою больную грудь, Чтоб мог свободно ты вздохнуть, От горькой тайны облегченный. Ведь знаешь ты, — молчанья бог Печален, сумрачен и строг И братом смерти он зовется. И грусть в безмолвии растет, Но бремя с сердца упадет, Когда в словах она прольется. ПОЭТ Меня, поверишь ли, берет уже раздумье, Как должен я тебе печаль свою назвать? Была ли то любовь, иль опыт, иль безумье, И может ли она другого поучать? Но все же я легко могу перед тобою Ту повесть мрачную излить наедине. Присядь тут с лирою: волшебною струною Буди прошедшее, уснувшее во мне. МУЗА Поэт! еще один вопрос: Судьбой ниспосланное горе Ведь ты без злобы перенес? Ты больше с прошлым не в раздоре? — Чтоб отвечать душе твоей Словами кроткого участья, Я не должна делить страстей, Тебя доведших до несчастья. ПОЭТ О, да! Я исцелен бесследно от недуга И как страдал — забыл. Над пропастью крутой, Где прежде я висел, я стану без испуга И там, где я блуждал, мне видится другой. Ты можешь быть смела: в родном уединеньи Польется наш напев согласною рекой. Как сладко вспоминать, в спокойном отдаленьи, Печаль минувшую с улыбкой и слезой! МУЗА Как мать с любовью, осторожно Качает сонное дитя, Так я с заботою тревожной Готова выслушать тебя. Начну рассказ, — ответом нежным У лиры струны зазвучат, И вот в сияньи безмятежном, Уж тени прошлого летят. ПОЭТ О, ты, мой милый труд,— отрада лучших дней, Уединенье золотое! Опять, мой кабинет, сижу в тиши твоей, Мое убежище святое! Знакомцы старые, давно уж не видал Я вас, забытые, родные: Вот лампа верная, с которой я мечтал В часы безмолвные, ночные; Вот кресло пыльное… О, чудный мой дворец, Приют спокойствия и мира! Да, муза юная, вернулся твой певец, Воскресла дремлющая лира! Хочу я вам теперь страданья рассказать Любви, исполненной отравы: Увы, мои друзья, то женщина опять… (Уж вы предвидели? — И правы!) У этой женщины я вечно был в руках, Как раб покорный господину; В ее безжалостных, губительных когтях Порвал я сердца половину! И все же я скажу: нередко близ нея Вдали я видел счастья грезы, Когда мы под руку бродили у ручья Под тенью трепетной березы, И в месячных лучах на тихом берегу Песок волшебно серебрился. А я ее ласкал… Довольно… Не могу! К чему, безумный, я стремился? Наверное, судьбе в те дни была нужна Зачем-то жертва искупленья, И злобно за любовь отмстила мне она, Как будто счастье — преступленье! МУЗА Минута сладкая игриво Мелькнула в памяти твоей,— Скажи, зачем же ты пугливо Сдержался следовать за ней? Зачем в беседе откровенной Былые радости таить? Не лучше ль, в тон судьбе надменной, Об их заманчивости бренной Теперь с улыбкой говорить. ПОЭТ Нет! Лучше я взгляну с презрением на горе; Теперь, уже остыв от времени к нему, Тебе я расскажу, с улыбкою во взоре, О том, как я страдал, когда и почему… Я помню, ночь была осенняя дождлива, Почти такая же, как видишь ты сейчас, И ветер жалобный в душе моей тоскливо По струнам горестным наигрывал не раз. Сидел я у окна, в тревожном ожиданьи Прислушивался я, идет ли кто-нибудь… Я ждал ее… Все нет!.. В невольном содроганьи Поник я головой, и в любящую грудь Вонзилось черное, больное подозренье: Измена, может быть?.. Как прежде за окном Молчала улица и, точно привиденья, Подчас прохожие мелькали с фонарем. То вдруг ненастный вихрь мне слышался за дверью, И в нем мне чудился живой, знакомый вздох: Чего-чего тогда, отдавшись суеверью, В душе своей больной придумать я не мог! Напрасно я взывал к своей последней силе, Напрасно от нее поддержки ожидал, Часы урочные безжалостно пробили, А милой нет и нет… Я плакал, я дрожал, И все еще искал с беспомощной тоскою Я тень желанную на брошенном пути… О, Муза, веришь ли, той женщиной пустою Безумный был огонь зажжен в моей груди! Все в мире для нее готов я был оставить, Трудней, чем с жизнию, расстаться было с ней, И даже в эту ночь я должен был лукавить И лгать перед собой, стремясь порвать скорей Все цепи прошлого… Я звал ее презренной, Я укорял ее в жестокости и лжи, Но образ красоты небесной, несравненной Властительно смирял проклятия мои!.. Уж брезжил полусвет, и я в изнеможеньи, Разбитый, на окне, тревожно задремал; Но вновь очнулся я, при звуках пробужденья, И утро яркое на небе увидал. И вдруг — мне кажется, как будто за стеною На смежной улице послышались шаги… Я слушаю, гляжу, и — кто ж передо мною? Она! Я узнаю… О, Боже, помоги… Она ко мне идет!.. — Вошла… ей горя мало! Откуда ты? Зачем? Где ночью ты была?.. Где тело чудное в часы любви лежало?.. Смеяться надо мной поутру ты пришла? Ты знаешь, — я всю ночь проплакал насторо̀же, А ты, — любовь свою делила ты с другим? Скажи, бесстыдная, на чьем была ты ложе? Как смеешь думать ты, что буду я твоим, Что я к объятиям усталым, ненасытным, Со страстью нежною и ласкою прильну? Иди, вернись опять к делам своим постыдным, А я навек любовь и молодость кляну!.. МУЗА Смирись, смирись, я умоляю. От слов несдержанных твоих И я тревожусь и страдаю. Едва ли твой недуг затих! Должно быть, раною глубокой Ты был когда-то поражен: Тяжел удар судьбы жестокой, — Не так легко проходит он. Забудь ее, дитя родное! Ты имя, прежде дорогое, Скорей из сердца изгони, Иль как чужое вспомяни. ПОЭТ О, стыд тебе: ты мне впервые Дала измену испытать, Изведать гнев, порывы злые И веру в счастье потерять. Тебе, тебе я, черноокой, Тебе я шлю проклятье вновь: Ты погребла во тьме глубокой , Мои надежды и любовь! Твоя улыбка, взор лукавый, Твоя губительная речь Мне стали горькою отравой И был бы я готов обречь Теперь на гибель все земное, В чем есть на радости намек: Зато — тебе, созданье злое, Зато — красе твоей упрек! Любви восторженные грезы С тобой навек я потерял; Слезам не верю, — те же слезы Не у тебя ли я видал? О, стыд тебе! Тебе доверил Я жизнь и сердце в первый миг, Я был дитя — не лицемерил И лжи ни в ком бы не постиг. Конечно, не было защиты У сердца детского тогда,— Могли быть каждою разбиты Мои надежды без труда... Но было легче молодые Мечты совсем не нарушать. О, стыд тебе: ты мне впервые Дала страданье испытать! Не ты ль безжалостным ударом Слезу заставила бежать? Поверь, источник тот недаром Открыт тобою... Иссякать Ему судьба не дозволяет... Он все бежит, не умолкает, Он все печали омывает, И будет день, уверен я, Я в нем умоюсь от тебя! МУЗА Довольно, мой поэт! Послушай: как бы мало Неверной женщиной ты ни был увлечен, Хотя бы день один отраду сердце знало, За этот день один уж должен быть прощен Удар, полученный тобою от коварной. Ты хочешь быть любим, умей же уважать Любовь минувшую душою благодарной. Я знаю: для людей так тягостно прощать Обиды ближнему; но если уничтожишь В себе ты ненависть, — ведь мук избегнешь ты; Предай забвению, чего простить не можешь. Как мертвых берегут могильные кресты, Так точно у любви есть бренные остатки, Мечты уснувшие, — и нужен им покой. Зачем душе твоей томительны и гадки Воспоминания любви твоей былой? А может, крылась тут забота Провиденья И опыт бедствия созреть тебе помог? Мы все находимся у горя в обученьи И с трезвой мудростью выходим из тревог. Да, мрачен тот закон, но вечен, непреложен, Что каждого должно несчастье окрестить: Налогом горести счастливый миг обложен — Страданьем за него мы призваны платить. Взгляни — под тучами, грозою и ветрами Выравнивает хлеб свой колос золотой, И радость я сравню с душистыми цветами, Вспоенными дождем, омытыми росой. Не сам ли ты сказал, что больше не страдаешь? Ты счастлив, ты любим, все сладости земли Теперь беспечно ты и весело вкушаешь. Припомни ж слезы те, что некогда текли: Не их ли горечью, не старым ли недугом Ценить все лучшее ты мудро научен? И как теперь легко тебе в беседе с другом! Бокалов на пиру как весел нынче звон! Ты мог ли б так любить красу земного мира, Сонеты, пенье птиц, нарядные цветы, Искусства древние, творения Шекспира, Когда б в их прелести подчас не слышал ты Ответа нежного на прежние страданья? — А неба ясного прозрачная лазурь? А вечный ропот волн? А полночи молчанье? Кто б мог их понимать, не знав душевных бурь? Иль мук бессонницы и дум о сне загробном? Ведь нынче счастлив ты с подругою иной, И в сердце, некогда обиженном и злобном, Какой прилив любви ты чувствуешь порой! Теперь, когда вдвоем вам вечером случится Бродить с ней под руку над дремлющим ручьем — На тихом берегу не также ль серебрится Песок заманчиво под месячным лучом? Слетаются опять над вами счастья грезы, Опять дано тебе красавицу ласкать Под тенью трепетной, по-прежнему, березы И ты уж пред судьбой не станешь унывать. Зачем же ты клянешь старинные печали, Неверные шаги минувших юных лет? Все то, чем ты богат, они тебе послали! Дитя мое! В тебе, я знаю, злобы нет: Прости и пожалей ту женщину, которой Обязан первой ты мучительной слезой, И да послужит в том сам Бог тебе опорой, Создавший ваш союз для радости земной, Увы, немыслимой без горьких испытаний. Как знать? Она тебя любила, может быть, И ей не обошлась разлука без страданий, Но случай ей велел мечту твою разбить. Легко ли было ей в тебе оставить рану, Отдать тебя другой, проливши море слез? Не все же слезы те приписывать обману! Прости ее, дитя, — мечту невинных грез! ПОЭТ И, правда! Злоба нечестива, Как змей подземный холодна, И содрогаюсь я брезгливо, Когда ползет ко мне она. Внимай же, милая богиня, Молю — свидетельницей будь: Проникла мирная святыня В мою измученную грудь. Клянусь глазами голубыми Моей подруги молодой, Клянусь я благами земными, Клянусь небесной синевой, Клянусь божественной вселенной И вечной благостью Творца, Звездою утра несравненной, Надеждой тихого конца; Клянусь я жизненною силой, Роскошной зеленью полей И всем, что жду я за могилой, Клянусь — из памяти своей Теперь на век я изгоняю Ту повесть черную свою! На мирный сон я обрекаю И тень печальную твою, О, ты, как райское виденье, Меня привлекшая к себе! Уже готовый дать забвенье, Даю пощаду я тебе. Простим друг другу. Я снимаю Пред Богом цепь твоей любви, С слезой последней посылаю Тебе последнее: прости! Теперь же, муза молодая, Ты, златокудрая моя, Скорей, резвясь и напевая, Гони раздумье от меня. Поем любовь, поем свободу! Бесследно, ненависть, умри!.. Гляди — воскресшую природу Уже ласкает луч зари. Скорей идем гулять по лугу, Цветы по-прежнему срывать, Идем будить мою подругу, Ее лелеять и ласкать. Как солнце землю пробуждает, Так, Муза, ты бодришь меня, И возрожденье — сердце знает — Ко мне придет с лучами дня! Перевод: Сергей Аркадьевич Андреевский (1847-1918) La Nuit d’octobre Le poëte. Le mal dont j’ai souffert s’est enfui comme un rêve. Je n’en puis comparer le lointain souvenir Qu’à ces brouillards légers que l’aurore soulève Et qu’avec la rosée on voit s’évanouir. La muse. Qu’aviez-vous donc, ô mon poëte ! Et quelle est la peine secrète Qui de moi vous a séparé ? Hélas ! je m’en ressens encore. Quel est donc ce mal que j’ignore Et dont j’ai si longtemps pleuré ? Le poëte. C’était un mal vulgaire et bien connu des hommes ; Mais, lorsque nous avons quelque ennui dans le cœur, Nous nous imaginons, pauvres fous que nous sommes, Que personne avant nous n’a senti la douleur. La muse. Il n’est de vulgaire chagrin Que celui d’une âme vulgaire. Ami, que ce triste mystère S’échappe aujourd’hui de ton sein. Crois-moi, parle avec confiance ; Le sévère Dieu du silence Est un des frères de la Mort ; En se plaignant on se console, Et quelquefois une parole Nous a délivrés d’un remord. Le poëte. S’il fallait maintenant parler de ma souffrance, Je ne sais trop quel nom elle devrait porter, Si c’est amour, folie, orgueil, expérience, Ni si personne au monde en pourrait profiter. Je veux bien toutefois t’en raconter l’histoire, Puisque nous voilà seuls, assis près du foyer. Prends cette lyre, approche, et laisse ma mémoire Au son de tes accords doucement s’éveiller. La muse. Avant de me dire ta peine, Ô poëte ! en es-tu guéri ? Songe qu’il t’en faut aujourd’hui Parler sans amour et sans haine. S’il te souvient que j’ai reçu Le doux nom de consolatrice, Ne fais pas de moi la complice Des passions qui t’ont perdu. Le poëte. Je suis si bien guéri de cette maladie, Que j’en doute parfois lorsque j’y veux songer ; Et, quand je pense aux lieux où j’ai risqué ma vie, J’y crois voir à ma place un visage étranger. Muse, sois donc sans crainte ; au souffle qui t’inspire Nous pouvons sans péril tous deux nous confier. Il est doux de pleurer, il est doux de sourire Au souvenir des maux qu’on pourrait oublier. La muse. Comme une mère vigilante Au berceau d’un fils bien-aimé, Ainsi je me penche tremblante Sur ce cœur qui m’était fermé. Parle, ami, — ma lyre attentive D’une note faible et plaintive Suit déjà l’accent de ta voix, Et dans un rayon de lumière, Comme une vision légère, Passent les ombres d’autrefois. Le poëte. Jours de travail ! seuls jours où j’ai vécu ! Ô trois fois chère solitude ! Dieu soit loué, j’y suis donc revenu, À ce vieux cabinet d’étude ! Pauvre réduit, murs tant de fois déserts, Fauteuils poudreux, lampe fidèle, Ô mon palais, mon petit univers, Et toi, Muse, ô jeune immortelle, Dieu soit loué, nous allons donc chanter ! Oui, je veux vous ouvrir mon âme. Vous saurez tout, et je vais vous conter Le mal que peut faire une femme ; Car c’en est une, ô mes pauvres amis (Hélas ! vous le saviez peut-être), C’est une femme à qui je fus soumis Comme le serf l’est à son maître. Joug détesté ! c’est par là que mon cœur Perdit sa force et sa jeunesse ; — Et cependant, auprès de ma maîtresse, J’avais entrevu le bonheur. Près du ruisseau quand nous marchions ensemble, Le soir, sur le sable argentin, Quand devant nous le blanc spectre du tremble De loin nous montrait le chemin ; Je vois encore, aux rayons de la lune, Ce beau corps plier dans mes bras… N’en parlons plus… — je ne prévoyais pas Où me conduisait la Fortune. Sans doute alors la colère des dieux Avait besoin d’une victime ; Car elle m’a puni comme d’un crime D’avoir essayé d’être heureux. La muse. L’image d’un doux souvenir Vient de s’offrir à ta pensée. Sur la trace qu’il a laissée Pourquoi crains-tu de revenir ! Est-ce faire un récit fidèle Que de renier ses beaux jours ? Si ta fortune fut cruelle, Jeune homme, fais du moins comme elle, Souris à tes premiers amours. Le poëte. Non, — c’est à mes malheurs que je prétends sourire. Muse, je te l’ai dit : je veux, sans passion, Te conter mes ennuis, mes rêves, mon délire, Et t’en dire le temps, l’heure et l’occasion. C’était, il m’en souvient, par une nuit d’automne, Triste et froide, à peu près semblable à celle-ci ; Le murmure du vent, de son bruit monotone, Dans mon cerveau lassé berçait mon noir souci. J’étais à la fenêtre, attendant ma maîtresse ; Et, tout en écoutant dans cette obscurité, Je me sentais dans l’âme une telle détresse, Qu’il me vint le soupçon d’une infidélité. La rue où je logeais était sombre et déserte ; Quelques ombres passaient, un falot à la main ; Quand la bise sifflait dans la porte entr’ouverte, On entendait de loin comme un soupir humain. Je ne sais, à vrai dire, à quel fâcheux présage Mon esprit inquiet alors s’abandonna. Je rappelais en vain un reste de courage, Et me sentis frémir lorsque l’heure sonna. Elle ne venait pas. Seul, la tête baissée, Je regardai longtemps les murs et le chemin, — Et je ne t’ai pas dit quelle ardeur insensée Cette inconstante femme allumait en mon sein ; Je n’aimais qu’elle au monde, et vivre un jour sans elle Me semblait un destin plus affreux que la mort. Je me souviens pourtant qu’en cette nuit cruelle Pour briser mon lien je fis un long effort. Je la nommai cent fois perfide et déloyale, Je comptai tous les maux qu’elle m’avait causés. Hélas ! au souvenir de sa beauté fatale, Quels maux et quels chagrins n’étaient pas apaisés ! Le jour parut enfin. — Las d’une vaine attente, Sur le bord du balcon je m’étais assoupi ; Je rouvris la paupière à l’aurore naissante, Et je laissai flotter mon regard ébloui. Tout à coup, au détour de l’étroite ruelle, J’entends sur le gravier marcher à petit bruit… Grand Dieu ! préservez-moi ! je l’aperçois, c’est elle ; Elle entre. — D’où viens-tu ? qu’as-tu fait cette nuit ? Réponds, que me veux-tu ? qui t’amène à cette heure ? Ce beau corps, jusqu’au jour, où s’est-il étendu ? Tandis qu’à ce balcon, seul, je veille et je pleure, En quel lieu, dans quel lit, à qui souriais-tu ? Perfide ! audacieuse ! est-il encor possible Que tu viennes offrir ta bouche à mes baisers ? Que demandes-tu donc ? par quelle soif horrible Oses-tu m’attirer dans tes bras épuisés ? Va-t’en, retire-toi, spectre de ma maîtresse ! Rentre dans ton tombeau si tu t’en es levé ; Laisse-moi pour toujours oublier ma jeunesse, Et, quand je pense à toi, croire que j’ai rêvé ! La muse. Apaise-toi, je t’en conjure ; Tes paroles m’ont fait frémir. Ô mon bien-aimé ! ta blessure Est encor prête à se rouvrir. Hélas ! elle est donc bien profonde ? Et les misères de ce monde Sont si lentes à s’effacer ! Oublie, enfant, et de ton âme Chasse le nom de cette femme, Que je ne veux pas prononcer. Le poëte. Honte à toi qui la première M’as appris la trahison, Et d’horreur et de colère M’as fait perdre la raison ! Honte à toi, femme à l’œil sombre, Dont les funestes amours Ont enseveli dans l’ombre Mon printemps et mes beaux jours ! C’est ta voix, c’est ton sourire, C’est ton regard corrupteur, Qui m’ont appris à maudire Jusqu’au semblant du bonheur ; C’est ta jeunesse et tes charmes Qui m’ont fait désespérer, Et si je doute des larmes, C’est que je t’ai vu pleurer. Honte à toi, j’étais encore Aussi simple qu’un enfant ; Comme une fleur à l’aurore, Mon cœur s’ouvrait en t’aimant. Certes, ce cœur sans défense Put sans peine être abusé ; Mais lui laisser l’innocence Était encor plus aisé. Honte à toi ! tu fus la mère De mes premières douleurs, Et tu fis de ma paupière Jaillir la source des pleurs ! Elle coule, sois-en sûre, Et rien ne la tarira ; Elle sort d’une blessure Qui jamais ne guérira ; Mais dans cette source amère Du moins je me laverai, Et j’y laisserai, j’espère, Ton souvenir abhorré ! La muse. Poëte, c’est assez. Auprès d’une infidèle Quand ton illusion n’aurait duré qu’un jour, N’outrage pas ce jour lorsque tu parles d’elle ; Si tu veux être aimé, respecte ton amour. Si l’effort est trop grand pour la faiblesse humaine De pardonner les maux qui nous viennent d’autrui, Épargne-toi du moins le tourment de la haine ; À défaut du pardon, laisse venir l’oubli. Les morts dorment en paix dans le sein de la terre : Ainsi doivent dormir nos sentiments éteints. Ces reliques du cœur ont aussi leur poussière ; Sur leurs restes sacrés ne portons pas les mains. Pourquoi, dans ce récit d’une vive souffrance, Ne veux-tu voir qu’un rêve et qu’un amour trompé ? Est-ce donc sans motif qu’agit la Providence Et crois-tu donc distrait le Dieu qui t’a frappé ? Le coup dont tu te plains t’a préservé peut-être, Enfant ; car c’est par là que ton cœur s’est ouvert. L’homme est un apprenti, la douleur est son maître, Et nul ne se connaît tant qu’il n’a pas souffert. C’est une dure loi, mais une loi suprême Vieille comme le monde et la fatalité, Qu’il nous faut du malheur recevoir le baptême, Et qu’à ce triste prix tout doit être acheté. Les moissons pour mûrir ont besoin de rosée ; Pour vivre et pour sentir l’homme a besoin des pleurs ; La joie a pour symbole une plante brisée, Humide encor de pluie et couverte de fleurs. Ne te disais-tu pas guéri de ta folie ? N’es-tu pas jeune, heureux, partout le bienvenu ? Et ces plaisirs légers qui font aimer la vie, Si tu n’avais pleuré, quel cas en ferais-tu ? Lorsqu’au déclin du jour, assis sur la bruyère, Avec un vieil ami tu bois en liberté, Dis-moi, d’aussi bon cœur lèverais-tu ton verre, Si tu n’avais senti le prix de la gaieté ? Aimerais-tu les fleurs, les prés et la verdure, Les sonnets de Pétrarque et le chant des oiseaux, Michel-Ange et les arts, Shakspeare et la nature, Si tu n’y retrouvais quelques anciens sanglots ? Comprendrais-tu des cieux l’ineffable harmonie, Le silence des nuits, le murmure des flots, Si quelque part là-bas la fièvre et l’insomnie Ne t’avaient fait songer à l’éternel repos ? N’as-tu pas maintenant une belle maîtresse ? Et, lorsqu’en t’endormant tu lui serres la main, Le lointain souvenir des maux de ta jeunesse Ne rend-il pas plus doux son sourire divin ? N’allez-vous pas aussi vous promener ensemble Au fond des bois fleuris, sur le sable argentin ? Et, dans ce vert palais, le blanc spectre du tremble Ne sait-il plus, le soir, vous montrer le chemin ? Ne vois-tu pas alors, aux rayons de la lune, Plier comme autrefois un beau corps dans tes bras, Et si dans le sentier tu trouvais la Fortune, Derrière elle, en chantant, ne marcherais-tu pas ? De quoi te plains-tu donc ? L’immortelle espérance S’est retrempée en toi sous la main du malheur. Pourquoi veux-tu haïr ta jeune expérience, Et détester un mal qui t’a rendu meilleur ? Ô mon enfant ! plains-la, cette belle infidèle Qui fit couler jadis les larmes de tes yeux ; Plains-la ! c’est une femme, et Dieu t’a fait, près d’elle, Deviner, en souffrant, le secret des heureux. Sa tâche fut pénible ; elle t’aimait peut-être ; Mais le destin voulait qu’elle brisât ton cœur. Elle savait la vie, et te l’a fait connaître ; Une autre a recueilli le fruit de ta douleur. Plains-la ! son triste amour a passé comme un songe ; Elle a vu ta blessure et n’a pu la fermer. Dans ses larmes, crois-moi, tout n’était pas mensonge. Quand tout l’aurait été, plains-la ! tu sais aimer. Le poëte. Tu dis vrai : la haine est impie, Et c’est un frisson plein d’horreur Quand cette vipère assoupie Se déroule dans notre cœur. Écoute-moi donc, ô déesse ! Et sois témoin de mon serment : Par les yeux bleus de ma maîtresse, Et par l’azur du firmament ; Par cette étincelle brillante Qui de Vénus porte le nom, Et comme une perle tremblante, Scintille au loin sur l’horizon ; Par la grandeur de la nature, Par la bonté du Créateur ; Par la clarté tranquille et pure De l’astre cher au voyageur ; Par les herbes de la prairie, Par les forêts, par les prés verts, Par la puissance de la vie, Par la sève de l’univers ; Je te bannis de ma mémoire, Reste d’un amour insensé, Mystérieuse et sombre histoire Qui dormiras dans le passé ! Et toi qui, jadis, d’une amie Portas la forme et le doux nom, L’instant suprême où je t’oublie Doit être celui du pardon. Pardonnons-nous ; — je romps le charme Qui nous unissait devant Dieu. Avec une dernière larme Reçois un éternel adieu. — Et maintenant, blonde rêveuse, Maintenant, Muse, à nos amours ! Dis-moi quelque chanson joyeuse, Comme au premier temps des beaux jours. Déjà la pelouse embaumée Sent les approches du matin ; Viens éveiller ma bien-aimée, Et cueillir les fleurs du jardin. Viens voir la nature immortelle Sortir des voiles du sommeil ; Nous allons renaître avec elle Au premier rayon du soleil ! Переводы стихотворений поэта на русский язык Переводы стихотворений поэта на другие языки Последние стихотворения


Французская поэзия