Артюр Рембо (Arthur Rimbaud) (1854-1891)
французский поэт

• Список стихотворений поэта

Перевод стихотворения Le Bateau ivre на русский язык.

Пьяный корабль

Когда вдоль рек поплыл, по судеб повеленью,
Руками дикарей избавлен от бечёв,
Под их разбойный рёв служили им мишенью
Нагие бурлаки, у расписных столбов.

Зачем мне экипаж, колониальный хлопок,
Фламандское зерно... вот не было забот!
Команду расстреляв, вдоль дальних гор и сопок
Мне дали волю плыть — без груза, без хлопот.

Я прошлою зимой, глух к ярости прилива,
Бездумно, как дитя, не знающее зол,
Как полуострова, что рвались вдаль, ретиво,
Порядка не стерпев, к просторам гордо шёл.

Благоволил ко мне циклонов повелитель,
Танцуя на волне, как пробка, десять дней —
Хоть прозвана волна молвою "жертв носитель" —
Не вспомнил берегов и портовых огней.

Нежней, чем плоть дичка для малого дитяти,
Зелёный вал проник в еловый трюм не зря —
От синих пятен вин — и бурой рвоты, кстати,
Омыл, отбросив прочь штурвал и якоря.
 
И я, с тех самых пор, купал себя в поэме,
В поэзии морей, в которых Млечный Путь
Ронял фантомы звёзд, и в бледной диадеме,
Утопленник шальной ко мне мог заглянуть.

Раскрасив синеву безумными тонами,
Замедлив ритмы дня, в сиянии лучей,
Вскипала похоть рыб — любви горчащей пламя,
Хмельней, чем алкоголь и наших лир звончей!

Я видел небеса в сетях слепящих молний,
Водоворот и смерч, и штормы всех мастей,
И вечер грозовой, рассвет, восторга полный,
Рой белых облаков, что стайки голубей.

И низкий солнца диск, в зловещей диораме,
Бросая веера сиреневых огней —
Как бы играя роль в какой-то древней драме,
Они стремились вдаль, от страха всё бледней.

Мечтая о ночах, слепящих взор снегами,
Неспешно целовал глаза морских глубин,
И фосфор донных рыб в игривой цветогамме
Пел яркой желтизной и синью каватин.

Я месяцами плыл, следя за тучным стадом,
В истерике слепой атаковавшим риф...
Не снилось, что могла Мария беглым взглядом
Заставить сбавить прыть и спеть другой мотив.

К Флоридам жарким плыл, увы, невероятным,
Где дикарей раскрас к пейзажу подходил,
Смотря в глаза пантер и тварям травоядным,
Под радугой морей средь стад морских бродил!

Болота — как садки, огромны, полны гнили,
Некстати там увяз морской Левиафан,
И в зарослях густых, где спят и бредят штили,
Тонули воды рек, смывая гной из ран.

Я видел ледники и солнца золотые,
Из меди небеса и блеск жемчужных вод,
Огромных анаконд, чьи кольца завитые
Средь крученых дерев хранят их древний род.

Я б детям показал поющие потоки,
И рыбок золотых, сверкающих дорад,
И пену орхидей, пока, блуждая в шоке,
Без якоря-ветрил, смотрел красот парад.

Как вечный пилигрим, уставший от скитаний,
Унылый плач волны приняв, как злой удел,
Полипов поцелуй — присосками желаний,
Коленопреклонён, как женщина, терпел.

Я был, как островок, пристанищем для чаек,
Что сеяли помёт, а злобный норов злил,
Под белоглазый взор крикливых птичьих шаек
Утопленник подчас, вверх пузом, приходил.

Я, охмелев от вод лазоревых просторов,
Заброшен был в эфир, наивный и простой —
Проворно избежать Ганзейский острых взоров,
Я мог, и монитор не спас бы остов мой.

Свободен, как туман, как пар лиловый мчался,
Сверля небесный свод сквозь охры густоту —
Поэтам на десерт искал, меняя галсы,
То солнца лишаи, то неба бересту.

Безумное бревно! Расцвечен рыбкой лунной,
Морских коньков эскорт меня сопровождал,
Пока Июль громил небесный свод латунный,
И палицею в нём воронки пробивал.

За сотни лье я мог увидеть блеск Мальстрима,
И Бегемотов гон услышать — за сто миль,
Но синь небес в тоску влекла неудержимо...
Когда ж Европы вод коснётся старый киль?

Космических шаров видал архипелаги —
Был странникам открыт безумный небосвод...
Не в этих ли ночах взлетели ввысь, как флаги,
Армады птиц златых, Грядущей Силы код?

Я удручён, увы! Я плакал, полон страсти —
Там горек каждый астр, и лун ужасен вид;
Пьянящая любовь взорвёт мне киль на части,
Коль я не поплыву, куда она велит!

Всего-то мне нужней, из всех лагун Европы,
Та лужа-океан, та детская мечта —
На корточках, над ней, мальчишка, без заботы,
Спускал на воду бриг, воздушней мотылька.

Я не могу теперь, узнав цену свободы,
В кильватере поплыть, открыв купчишкам путь,
Как ненавистны мне их флаг спесивый, гордый,
И каторжный понтон... уж лучше затонуть!

Пьяный корабль

 Когда бесстрастных рек я вверился теченью,
 Не подчинялся я уже бичевщикам:
 Индейцы-крикуны их сделали мишенью,
 Нагими пригвоздив к расписанным столбам.

 Мне было все равно; английская ли пряжа,
 Фламандское ль зерно мой наполняют трюм.
 Едва я буйного лишился экипажа,
 Как с дозволения Рек понесся наобум.

 Я мчался под морских приливов плеск суровый,
 Минувшею зимой, как мозг ребенка, глух,
 И Полуострова, отдавшие найтовы,
 В сумятице с трудом переводили дух.

 Благословение приняв от урагана,
 Я десять суток плыл, пустясь, как пробка, в пляс
 По волнам, трупы жертв влекущим неустанно,
 И тусклых фонарей забыл дурацкий глаз.

 Как мякоть яблока моченого приятна
 Дитяти, так волны мне сладок был набег;
 Омыв блевотиной и вин сапфирных пятна
 Оставив мне, снесла она и руль и дрек.

 С тех пор я ринулся, пленен ее простором,
 В поэму моря, в звезд таинственный настой,
 Лазури водные глотая, по которым
 Плывет задумчивый утопленник порой.

 И где, окрасив вдруг все бреды, все сапфиры,
 Все ритмы вялые златистостью дневной,
 Сильней, чем алкоголь, звончей, чем ваши лиры,
 Любовный бродит сок горчайшей рыжиной.

 Я знаю молнией разорванный до края
 Небесный свод, смерчи, водоворотов жуть,
 И всполошенную, как робких горлиц стая,
 Зарю, и то, на что не смел никто взглянуть.

 Я видел солнца диск, который, холодея,
 Сочился сгустками сиреневых полос,
 И вал, на древнего похожий лицедея,
 Объятый трепетом, как лопасти колес.

 В зеленой снежной мгле мне снились океанов
 Лобзания; в ночи моим предстал глазам,
 Круговращеньем сил неслыханных воспрянув,
 Певучих фосфоров светящийся сезам.

 Я видел, как прибой - коровник в истерии, -
 Дрожа от ярости, бросался на утес,
 Но я еще не знал, что светлых ног Марии
 Страшится Океан - отдышливый Колосс.

 Я плыл вдоль берегов Флорид, где так похожи
 Цветы на глаз пантер; людская кожа там
 Подобна радугам, протянутым, как вожжи,
 Под овидью морей к лазоревым стадам.

 Болота видел я, где, разлагаясь в гнили
 Необозримых верш, лежит Левиафан,
 Кипенье бурных вод, взрывающее штили,
 И водопад, вдали гремящий, как таран.

 Закаты, глетчеры и солнца, лун бледнее,
 В заливах сумрачных чудовищный улов:
 С деревьев скрюченных скатившиеся змеи,
 Покрытые живой коростою клопов.

 Я детям показать поющую дораду
 Хотел бы, с чешуей багряно-золотой.
 За все блуждания я ветрами в награду
 Обрызган пеной был и окрылен порой.

 Порой, от всех широт устав смертельно, море,
 Чей вопль так сладостно укачивал меня,
 Дарило мне цветы, странней фантасмагорий,
 И я, как женщина, колени преклони,

 Носился, на борту лелея груз проклятый,
 Помет крикливых птиц, отверженья печать,
 Меж тем как внутрь меня, сквозь хрупкие охваты,
 Попятившись, вплывал утопленник поспать.

 И вот, ощеренный травою бухт, злодейски
 Опутавшей меня, я тот, кого извлечь
 Не в силах монитор, ни парусник ганзейский
 Из вод, дурманящих мой кузов, давший течь;

 Я, весь дымящийся, чей остов фиолетов,
 Я, пробивавший твердь, как рушат стену, чей
 Кирпич покрылся сплошь - о лакомство портов! -
 И лишаями солнц, и соплями дождей;

 Я, весь в блуждающих огнях, летевший пулей,
 Сопровождаемый толпой морских коньков,
 В то время как стекал под палицей июлей
 Ультрамарин небес в воронки облаков;

 Я, слышавший вдали, Мальштрем, твои раскаты
 И хриплый голос твой при случке, бегемот,
 Я, неподвижностей лазурных соглядатай,
 Хочу вернуться вновь в тишь европейских вод.

 Я видел звездные архипелаги в лоне
 Отверстых мне небес - скитальческий мой бред:
 В такую ль ночь ты спишь, беглянка, в миллионе
 Золотоперых птиц, о Мощь грядущих лет?

 Я вдоволь пролил слез. Все луны так свирепы,
 Все зори горестны, все солнца жестоки,
 О, пусть мой киль скорей расколет буря в щепы,
 Пусть поглотят меня подводные пески.

 Нет, если мне нужна Европа, то такая,
 Где перед лужицей в вечерний час дитя
 Сидит на корточках, кораблик свой пуская,
 В пахучем сумраке бог весть о чем грустя.

 Я не могу уже, о волны, пьян от влаги,
 Пересекать пути всех грузовых судов,
 Ни вашей гордостью дышать, огни и флаги,
 Ни плыть под взорами ужасными мостов.

Пьяный корабль

Когда, от бичевы освободившись, я
Поплыл по воле Рек, глухих и непогожих,
На крашеных столбах — мишени для копья —
Кончались моряки под вопли краснокожих.

Теперь я весь свой груз спустил бы задарма —
Фламандское зерно и а́нглийские ткани,
Пока на берегу шла эта кутерьма,
Я плыл, куда несло, забыв о капитане.

В свирепой толчее я мчался в даль морей,
Как мозг ребенка, глух уже другую зиму.
И Полуострова срывались с якорей,
От суши отделясь, проскакивали мимо.

Шторм пробуждал меня, возничий жертв морских,
Как пробка, на волнах плясал я десять суток,
Презрев дурацкий взор огней береговых,
Среди слепых стихий, утративших рассудок.

В сосновой скорлупе ворочалась волна,
И мне была сладка, как мальчику кислица
Отмыла все следы блевоты и вина
И сорвала рули, когда пошла яриться.

С тех пор я был омыт поэзией морей,
Густым настоем звёзд и призрачным свеченьем,
Я жрал голубизну, где странствует ничей
Завороженный труп, влеком морским теченьем.

Где вдруг линяет синь от яркости дневной,
И, отгоняя бред, взяв верх над ритмом тусклым,
Огромней ваших лир, мощней, чем чад хмельной,
Горчайшая любовь вскипает рыжим суслом.

Я знаю смерч, бурун, водоворот, борей,
Грозо́вый небосвод над вечером ревущим,
Рассвет, что всполоше́н, как стая сизарей;
И видел то, что лишь мерещится живущим.

Я видел низких зорь передрассветный сон,
Сгущенный в синяки мистических видений,
И волны, что дрожат и ходят колесом,
Как лицедеи из старинных представлений.

Я бредил о снегах в зеленоватой мгле,
Я подносил к очам морей мои лобзанья:
Круговращенье сил, неведомых земле,
Певучих фосфоров двухцветные мерцанья.

Я долго созерцал, как, злобой обуян,
Ревёт прибой, похож на стадо в истерии,
Не ведая ещё, что дикий Океан
Смиренно припадёт к ногам Святой Марии.

Вы знаете! Я плыл вдоль неземных Флорид,
Там, где цветы, глаза пантер, обличьем сходных
С людьми, и, наклонясь, там радуга парит
Цветною упряжью для табунов подводных.

Я чуял смрад болот, подобье старых мреж,
Где в тростниках гниёт нутро Левиафана,
Я видел мёртвый штиль и в нём — воды мятеж,
И в мутной глубине жемчужного тумана —

Жар неба, бледный диск, мерцанье ледников
И мели мерзкие среди заливов грязных,
Где змеи жирные — жратва лесных клопов —
В дурмане падают с дерев винтообразных.

Как детям показать поющих рыб, дорад,
И рыбок золотых, не знающих печали!
Я в пене лепестков летел, прохладе рад.
Нездешние ветра полёт мой окрыляли.

Бывало, Океан, устав от полюсов,
Укачивал меня, и пеньем монотонным
Цветною мглой в борта всосаться был готов…
Я был, как женщина, коленопреклонённым....

Почти что остров, я опять пускался в путь,
Влача помёт и птиц, пришедших в исступленье,
И осторожный труп, задумавший соснуть,
Попятившись, вползал свкозь хрупкие крепленья.

И вот, осатанев в лазури ветровой,
Я — тот, кто у смерчей заимствовал прическу.
Ганзейский парусник и шлюп сторожевой
Не примут на буксир мой кузов, пьяный в доску!

Я, вольный, мчал в дыму сквозь лиловатый свет,
Кирпичный небосвод тараня, словно стены
Заляпанные — чтоб посмаковал поэт! —
Сплошь лишаями солнц или соплями пены;

Метался, весь в огнях, безумная доска,
С толпой морских коньков устраивая гонки,
Когда Июль крушил ударом кулака
Ультрамарин небес, и прошибал воронки;

Мальштремы слышавший за тридевять округ,
И бегемотов гон и стон из их утробы,
Сучивший синеву, не покладая рук,
Я начал тосковать по гаваням Европы.

Я видел небеса, что спятили давно,
Меж звёздных островов я плыл с астральной пылью...
Неужто в тех ночах ты спишь, окружено
Златою стаей птиц, Грядущее Всесилье?

Я изрыдался! Как ужасен ход времён,
Язвительна луна и беспощадны зори!
Я горечью любви по горло опоён.
Скорей разбейся, киль! Пускай я кану в море!

Нет! Я хотел бы в ту Европу, где малыш
В пахучих сумерках перед канавкой сточной,
Невольно загрустив и вслушиваясь в тишь,
За лодочкой следит, как мотылёк непрочный.

Но больше не могу, уставший от валов,
Опережать суда, летя навстречу бурям,
И не перенесу надменность вымпелов,
И жутко мне глядеть в глаза плавучих тюрем.

Пьяный корабль

Я плыл вдоль скучных рек, забывши о штурвале:
Хозяева мои попали в плен гурьбой –
Раздев их и распяв, индейцы ликовали,
Занявшись яростной, прицельною стрельбой.

Да что матросы, – мне без проку и без толку
Фламандское зерно, английский коленкор.
Едва на отмели закончили поколку,
Я был теченьями отпущен на простор.

Бездумный, как дитя, – в ревущую моряну
Я прошлою зимой рванул – и был таков:
Так полуострова дрейфуют к океану
От торжествующих земных кавардаков.

О, были неспроста шторма со мной любезны!
Как пробка лёгкая, плясал я десять дней
Над гекатомбою беснующейся бездны,
Забыв о глупости береговых огней.

Как сорванный дичок ребенку в детстве, сладок
Волны зелёный вал – скорлупке корабля, –
С меня блевоту смой и синих вин осадок,
Без якоря оставь меня и без руля!

И стал купаться я в светящемся настое,
В поэзии волны, – я жрал, упрям и груб,
Зелёную лазурь, где, как бревно сплавное,
Задумчиво плывёт скитающийся труп.

Где, синеву бурлить внезапно приневоля,
В бреду и ритме дня сменяются цвета –
Мощнее ваших арф, всесильней алкоголя
Бродилища любви рыжеет горькота.

Я ведал небеса в разрывах грозных пятен,
Тайфун, и водоверть, и молнии разбег,
Зарю, взметённую, как стаи с голубятен,
И то, что никому не явлено вовек.

На солнца алый диск, грузнеющий, но пылкий,
Текла лиловая, мистическая ржа,
И вечные валы топорщили закрылки,
Как мимы древние, от ужаса дрожа.

В снегах и зелени ночных видений сложных
Я вымечтал глаза, лобзавшие волну,
Круговращение субстанций невозможных,
Поющих фосфоров то синь, то желтизну.

Я много дней следил – и море мне открыло,
Как волн безумный хлев на скалы щерит пасть, –
Мне не сказал никто, что Океаньи рыла
К Марииным стопам должны покорно пасть.

Я, видите ли, мчал к незнаемым Флоридам,
Где рысь, как человек, ярит среди цветов
Зрачки, – где радуги летят, подобны видом
Натянутым вожжам для водяных гуртов.

В болотных зарослях, меж тростниковых вершей,
Я видел, как в тиши погоды штилевой
Всей тушею гниёт Левиафан умерший,
А дали рушатся в чудовищный сувой.

И льды, и жемчуг волн; закат, подобный крови;
Затоны мерзкие, где берега круты
И где констрикторы, обглоданы клоповьей
Ордой, летят с дерев, смердя до черноты.

Я последить бы дал детишкам за макрелью
И рыбкой золотой, поющей в глубине;
Цветущая волна была мне колыбелью,
А невозможный ветр сулил воскрылья мне.

С болтанкой бортовой сливались отголоски
Морей, от тропиков простёртых к полюсам;
Цветок, взойдя из волн, ко мне тянул присоски,
И на колени я по-женски падал сам...

Почти что остров, я изгажен был поклажей
Базара птичьего, делящего жратву, –
И раком проползал среди подгнивших тяжей
Утопленник во мне поспать, пока плыву.

И вот – я пьян водой, я, отданный просторам,
Где даже птиц лишён зияющий эфир, –
Каркас разбитый мой без пользы мониторам,
И не возьмут меня ганзейцы на буксир.

Я, вздымленный в туман, в лиловые завесы,
Пробивший небосвод краснокирпичный, чьи
Парнасские для всех видны деликатесы –
Сопля голубизны и солнца лишаи;

Доска безумная, – светясь, как, скат глубинный,
Эскорт морских коньков влекущий за собой,
Я мчал, – пока Июль тяжёлою дубиной
Воронки прошибал во сфере голубой.

За тридцать миль морских я слышал рёв Мальстрима,
И гонный Бегемот ничтожил тишину, –
Я, ткальщик синевы, безбрежной, недвижимой,
Скорблю, когда причал Европы вспомяну!

Меж звёздных островов блуждал я, дикий странник.
В безумии Небес тропу определив, –
Не в этой ли ночи ты спишь, самоизгнанник,
Средь златопёрых птиц, Грядущих Сил прилив?

Но – я исплакался! Невыносимы зори,
Мне солнце шлет тоску, луна сулит беду;
Острейшая любовь нещадно множит горе.
Ломайся, ветхий киль, – и я ко дну пойду.

Европу вижу я лишь лужей захолустной,
Где отражаются под вечер облака
И над которою стоит ребёнок грустный,
Пуская лодочку, что хрупче мотылька.

Нет силы у меня, в морях вкусив азарта,
Скитаться и купцам собой являть укор, –
И больше не могу смотреть на спесь штандарта,
И не хочу встречать понтона жуткий взор!

Пьяный корабль

Я медленно плыл по реке величавой —
И вдруг стал свободен от всяких оков...
Тянувших бечевы индейцы в забаву
Распяли у пестрых высоких столбов.
  
Хранил я под палубой грузу немало:
Английскую пряжу, фламандский помол.
Когда моих спутников больше не стало,
Умчал меня дальше реки произвол.
  
Глухой, словно мозг еще тусклый ребенка,
Зимы безучастней, я плыл десять дней.
По суше циклоны бежали вдогонку...
Вывала ли буря той бури сильней?!
  
Проснулись во мне моряка дерзновенья;
Я пробкою прыгал по гребням валов,
Где столько отважных почило в забвенье,
Мне были не нужны огни маяков.
  
Нежнее, чем в тело сок яблок созрелых,
В мой кузов проникла морская волна.
Корму отделила от скреп заржавелых,
Блевотину смыла и пятна вина.
  
И моря поэме отдавшись влюбленно,
Следил я мерцавших светил хоровод...
Порой опускался, глядя изумленно,
Утопленник в лоно лазурное вод.
  
Сливаясь с пучиною все неразлучней,
То встретил, что ваш не изведает глаз —
Пьянее вина, ваших лир полнозвучней
Чудовищ любовный, безмолвный экстаз!..
  
Я видел, как молнии режуще-алый
Зигзаг небеса на мгновенье раскрыл;
Зари пробужденье еще небывалой,
Похожей на взлет серебряных крыл;
  
И солнца тяжелого сгусток пунцовый;
Фалангу смерчей, бичевавших простор;
Воды колыхание мутно-свинцовой,
Подобное трепету спущенных штор.
  
Заката красно-раскаленные горны,
Вечернего неба безмерный пожар,
Где мощный июль, словно угольщик черный,
Дубиной дробит искроблещущий жар.
  
Я, знаете ль, плыл мимо новой Флориды,
Глазами пантер там сверкали цветы.
Мне, зоркому, чудилось — зыбь Атлантиды
Рисует героев трагедий черты.
  
Следил, как, дрожа в истерической пляске,
Бросались буруны к прибрежьям нагим,
Подводного фосфора смутные краски,
То желтым сочившие, то голубым.
  
Я грезил о ночи слепительно-снежной,
Пустынной, свободной от снов и теней,
О странных лобзаньях медлительно-нежных,
Беззвучно ласкающих очи морей.
  
Потом миновал берега и затоны,
Где в топких низинах таится туман,
Как в верше, здесь гнил камышом окруженный,
Трясиной затянутый ливиафан.
  
И пены неся опахала, все шире
Змеилась кочующих волн череда.
В нетронутом птицами синем эфире
Летающих рыб проносились стада.
  
Встречал я далеких просторов светила —
Их только порты могли б увидать.
Грядущего фениксов там ли ты скрыла,
Природа — бессмертная мощная мать!

[. . . . . . . . . . . . . . . . . .]

Но слишком устал я чудесным томиться,
Нирваною холода, пыткой огня...
Так пусть же мой киль на куски раздробится
И море бесследно поглотит меня!
  
Я, вечный искатель манящих утопий,
Дерзавший стихий сладострастье впивать,
Как будто печалюсь о старой Европе
И берег перильчатый рад отыскать...
  
О волны, отравленный вашей истомой,
Соленою горечью моря пронзен,
Могу ли я плыть, где мосты и паромы
Пленятся багрянцем шумящих знамен?

Пьяное судно

Когда спускался я в Реках невозмутимых,
Тянувшие меня исчезли бурлаки:
Их Краснокожие схватили недвижимых
И пригвоздили всех нагих к краям доски.

Беспечно нёсся я, о них не вспоминая,
О перевозчиках пшеницы и сукна.
Их хохот кончился, и мне, легко взлетая,
Бежать куда хотел позволила волна.

В сердитой толчее разгневанных отливов,
Я как дитя порой лучистый и глухой,
Летел! но оторвись и остров от проливов,
И он бы не прошёл через Мальштрём такой.

И шторм благословил морские мне тревоги
Я пробкой танцевал средь бешеных зыбей
Бродяга, проходил безумные дороги
Все десять злых ночей под жутью фонарей.

Нежнее чем плодов ребёнку сок златистый
Проникла в чёрный трюм зелёная река
И смыла рвоты след и винный след нечистый
И сорвала мой руль с железного крюка.

И с этих пор один я плаваю в поэме
Морей напитанных звездaми, — лёт времен
Зеленый свет повис, где под волнами всеми
Утопленник встаёт задумчивый как сон.

Сжигая синеву ритмично-замедлённо,
Под страшным блеском дня неимоверный бред
Сильней абсентов всех и лиры сладкозвонной
Любовной горечи льет рыжеватый свет!

Я видел небеса пробитые тайфоном,
Бурунов алчный бег и ход морской травы,
Рассветы — голуби — одним подъяты стоном,
И видел я порой, о чем лишь знали вы.

Я видел солнца лик в мистическом безумьи
И фиолетовый ложился вкруг ковёр.
Актёры древние, поникшие в раздумьи, —
В ознобе ледяном бросали волны взор.

Зелёной ночью я мечтал о лунном снеге
И о лобзаниях рыдающих зыбей
О соках сладостных, о их медвяной неге,
О фосфорическом сиянии морей.

И долгих месяцев урон и истерию
И страшный зыби штурм на ряд подводных скал
И лучезарные затем шаги Марии,
И черный Океан пред ней бы замолчал!

Покинул, знаете ль, — безвестные Флориды,
Где с орхидеями горят зрачки пантер,
Где радуги; лучи, громадного боллида,
Уздой протянуты из неизвесных сфер.

Приливы видел я и верши иль озера,
В чьих тростниках сопит и спит Левиафан;
И вод больших обвал средь чёрного затора
И страшный водопад, низвергшийся в туман.

И солнц серебряных под ледником печали
Сполохи долгие в покинутых водaх
Где страшных змей клопы до рёбер оглодали
Меж сросшихся дерев в томительных ночах.

Хотел бы показать я детям эти блески,
Дельфинов золотых, морских поющих рыб.
Неизреченный ветр ласкал рукою резкой
Меня качавших волн танцующий изгиб.

Порой измучены и полюсами злыми
И токами, моря, качавшие мой сон
Бросали мне цветы и желтых рыбок с ними
И долго я стоял, коленопреклонён.

И птицы, крикуны, с невзрачными глазами
Кричали надо мной, роняя свой помёт, —
Я грёб без устали, покуда под бортами
Утопленник сходил уснуть в подводный грот.

Корабль, затерянный меж трав уснувших моря,
И ветром брошенный средь воздуха полей,
Кому не возмутить спокойствие в просторе
И бриги-призраки бушующих морей,

Льнут фиолетовым туманы силуэтом
И я, пробивший твердь, как стену в забытьи
Шербеты гнойные несущий всем поэтам,
Сопливую зарю, и солнца лишаи,

Я электрических отпугивая скатов
Летевший как доска среди морских коньков
Когда дубиною Июли средь раскатов
Бросали синеву в воронки городов.

И вздохи слышавший за много, много милей
Гиппопотамов я, Мальштрёма стон средь шхер
И трепетавший их среди небесных крылий
Европы жалко мне и старенький бруствeр.

Упился сладостью архипелагов звездных
Где небеса в бреду — открыты для гребца —
Не в этих ли ночах ты спишь в глубоких безднах,
Гоняя птиц златых, о, злая мощь конца?

Но слишком плакал я. Все солнца — как каменья,
Рассветы душу жгут, и горек лунный страх.
И трюм любовное раздуло опьяненье.
О, как мой киль мой трещит! Как я лечу в волнах!

Европы жажду я, о — это слабость: — волны
Где в беснованиях и мраке изнемог
На корточки присел ребёнок, грусти полный, —
Корабль настигнутый как майский мотылек.

Я больше не могу тонуть в томленьях моря,
И бороздить моря для хлопка продавцов
Ни пламень проходить с надменностью во взоре
100 Парить под взглядами ужасными судов!

Le Bateau ivre

Comme je descendais des Fleuves impassibles,
Je ne me sentis plus guidé par les haleurs ;
Des Peaux-Rouges criards les avaient pris pour cibles,
Les ayant cloués nus aux poteaux de couleurs.

J’étais insoucieux de tous les équipages,
Porteur de blés flamands ou de cotons anglais.
Quand avec mes haleurs ont fini ces tapages,
Les Fleuves m’ont laissé descendre où je voulais.

Dans les clapotements furieux des marées,
Moi, l’autre hiver, plus sourd que les cerveaux d’enfants,
Je courus ! Et les Péninsules démarrées,
N’ont pas subi tohu-bohus plus triomphants.

La tempête a béni mes éveils maritimes.
Plus léger qu’un bouchon j’ai dansé sur les flots
Qu’on appelle rouleurs éternels de victimes,
Dix nuits, sans regretter l’œil niais des falots.

Plus douce qu’aux enfants la chair des pommes sures,
L’eau verte pénétra ma coque de sapin
Et des taches de vins bleus et des vomissures
Me lava, dispersant gouvernail et grappin.

Et dès lors, je me suis baigné dans le poème
De la mer, infusé d’astres, et latescent,
Dévorant les azurs verts où, flottaison blême
Et ravie, un noyé pensif parfois descend,

Où, teignant tout à coup les bleuités, délires
Et rythmes lents sous les rutilements du jour,
Plus fortes que l’alcool, plus vastes que nos lyres,
Fermentent les rousseurs amères de l’amour.

Je sais les cieux crevant en éclairs, et les trombes,
Et les ressacs, et les courants, je sais le soir,
L’aube exaltée ainsi qu’un peuple de colombes,
Et j’ai vu quelquefois ce que l’homme a cru voir.

J’ai vu le soleil bas taché d’horreurs mystiques
Illuminant de longs figements violets,
Pareils à des acteurs de drames très antiques,
Les flots roulant au loin leurs frissons de volets ;

J’ai rêvé la nuit verte aux neiges éblouies,
Baisers montant aux yeux des mers avec lenteur,
La circulation des sèves inouïes
Et l’éveil jaune et bleu des phosphores chanteurs.

J’ai suivi des mois pleins, pareille aux vacheries
Hystériques, la houle à l’assaut des récifs,
Sans songer que les pieds lumineux des Maries
Pussent forcer le muffle aux Océans poussifs ;

J’ai heurté, savez-vous ? d’incroyables Florides,
Mêlant aux fleurs des yeux de panthères, aux peaux
D’hommes, des arcs-en-ciel tendus comme des brides,
Sous l’horizon des mers, à de glauques troupeaux ;

J’ai vu fermenter les marais énormes, nasses
Où pourrit dans les joncs tout un Léviathan,
Des écroulements d’eaux au milieu des bonaces,
Et les lointains vers les gouffres cataractant !

Glaciers, soleils d’argent, flots nacreux, cieux de braises.
Echouages hideux au fond des golfes bruns
Où les serpents géants dévorés des punaises
Choient des arbres tordus, avec de noirs parfums.

J’aurais voulu montrer aux enfants ces dorades
Du flot bleu, ces poissons d’or, ces poissons chantants.
Des écumes de fleurs ont béni mes dérades
Et d’ineffables vents m’ont ailé par instants.

Parfois, martyr lassé des pôles et des zones,
La mer dont le sanglot faisait mon roulis doux
Montait vers moi ses fleurs d’ombre aux ventouses jaunes
Et je restais, ainsi qu’une femme à genoux,

Presqu’île, ballottant sur mes bords les querelles
Et les fientes d’oiseaux clabaudeurs aux yeux blonds,
Et je voguais, lorsqu’à travers mes liens frêles
Des noyés descendaient dormir, à reculons.

Or moi, bateau perdu sous les cheveux des anses,
Jeté par l’ouragan dans l’éther sans oiseau,
Moi dont les Monitors et les voiliers des Hanses
N’auraient pas repêché la carcasse ivre d’eau,

Libre, fumant, monté de brumes violettes,
Moi qui trouais le ciel rougeoyant comme un mur
Qui porte, confiture exquise aux bons poètes,
Des lichens de soleil et des morves d’azur,

Qui courais taché de lunules électriques,
Plante folle, escorté des hippocampes noirs,
Quand les Juillets faisaient crouler à coups de triques
Les cieux ultramarins aux ardents entonnoirs,

Moi qui tremblais, sentant geindre à cinquante lieues
Le rut des Béhémots et les Maelstroms épais,
Fileur éternel des immobilités bleues,
Je regrette l’Europe aux anciens parapets.

J’ai vu des archipels sidéraux ! Et des îles
Dont les cieux délirants sont ouverts au vogueur :
— Est-ce en ces nuits sans fonds que tu dors et t’exiles,
Million d’oiseaux d’or, ô future Vigueur ?

Mais, vrai, j’ai trop pleuré ! Les aubes sont navrantes,
Toute lune est atroce et tout soleil amer.
L’âcre amour m’a gonflé de torpeurs enivrantes.
Oh ! que ma quille éclate ! Oh ! que j’aille à la mer !

Si je désire une eau d’Europe, c’est la flache
Noire et froide où, vers le crépuscule embaumé,
Un enfant accroupi, plein de tristesse, lâche
Un bateau frêle comme un papillon de mai.

Je ne puis plus, baigné de vos langueurs, ô lames,
Enlever leur sillage aux porteurs de cotons,
Ni traverser l’orgueil des drapeaux et des flammes,
Ni nager sous les yeux horribles des pontons !

Последние стихотворения